Категории каталога

Интервью [5]
Статьи, интервью, рассказы о людях, технике и событиях 1941-1945 гг.
Мемуары [3]

Форма входа

Приветствую Вас Гость!

Поиск

Статистика

Пятница, 22.09.2017, 10:59

Каталог статей


Главная » Статьи » Великая Отечественная 1941-1945 гг » Интервью

Интервью с Кардопольцевем Б.И. ( начало )


   Кардопольцев Бенедикт Ильич

  Мне исполнилось 84 года, родился здесь - в Питере, в 1922-го году, 28 июля.

- О.К., К.Ч.: А где учились?

На 12-й линии, около училища Фрунзе, была 12-я школа. Шикарное помещение - еще дореволюционной гимназии. В 1938-м году нас оттуда выселили. Отдали помещение спального корпуса курсантам, и попал я в 5-ю школу между Средним и Большим на 13-ю линии. Там, чуть не окончил 10-й класс. Я мечтал попасть в аэроклуб. Первый раз поступал - не попал. Хирург не пропустил - рост мал был. Но я занимался в яхт-клубе, в соревнованиях участвовал. В соревнованиях «Пяти морей» наша команда заняла первое место по многоборью: гребля, бег, стрельба, плавание и метание гранат. Мы тогда пошли в поход Ленинград — Рыбинск – Сталинград. И в Астрахани поход заканчивался. По времени - два с половиной месяца. И я сильно вырос, раздался. И меня приняли во второй Ленинградский аэроклуб. Чтобы днем быть в аэроклубе, я перевелся в вечернюю школу рабочей молодежи, нам ведь за обучение в клубе давали зарплату, форму, кормили. Летали много.

- О.К., К.Ч.: Где был аэродром базирования?

Там сейчас конечная станция «Обухово». Сейчас, на метро, намного быстрее. А мы поездом, с Московского вокзала, сорок пять минут добирались....
Сначала была теория, но уже через пару дней начались полеты на У-2. На нашем аэродроме были еще самолеты И-16, ТБ-1 и ТБ-3. Инструктора до и после работы летали на нем «для души». Просто - взлет и посадка. Меня заинтересовали эти машины, наши первые бомбардировщики…
В аэроклуб я в 40-м году поступил, а в марте месяце 41-го закончил. Было нас шестьдесят человек, Московская комиссия направила тридцать человек на бомбардировщики, в Вологду, по-моему. Остальные должны были поехать в Батайское истребительное. Я стал проситься на бомбардировщика. Думал, как говорится - «возьмешь в руки, маешь вещь». Но мой инструктор, сказал, что мне надо в истребительное.
«Поезжай лучше в Батайск, как тебя записали…»
И семнадцатого апреля, или пятнадцатого, нам объявили:
«Собирать чемоданы и в Батайск».
Я говорю:
«А я еще учусь».
«Справку возьми, в школе, что ты в десятом классе не закончил курс обучения».
А в Батайске ее даже в личное дело не внесли. Девять классов – достаточно.
В Батайске нас приняли, как положено, прошли медосмотр. Я в 8-ю эскадрилью попал. Начали теорию учить. Хорошая там была база, самолеты, и люди хорошие. Потом в летний лагерь поехали. Каждая эскадрилья базировалась на своей «точке», мы - в Батайске. На УТ-2 летали, был такой самолет.

- О.К., К.Ч.: Про УТ-2 пишут, что у него задняя центровка, в плоский штопор входил…

Но мы же пилоты были, мы же окончили аэроклуб… Ну, страх был, пугали нас. Но мы молодые были – и нам все было нипочем.

- О.К., К.Ч.: Про УТ-1, мне ветеран Полканов Николай Филиппович, рассказывал, что когда первый раз ему предложили сесть, он аж «затрясся». Выпускающий:
«Ну что дрожишь. Ты, только подумай, что надо взлететь, и он у тебя взлетит. Только подумай, что надо сесть, и он у тебя сядет».
«А в каком смысле - подумай?»
А он говорит:
«А это настолько аккуратно надо ручкой водить».

Так, так. УТ-1 строгий самолет. Надо было хорошую подготовку иметь. Но мы на нем и не летали - начали мы полеты на двухместном УТ-2, потом на УТИ-4, и начали на «ишаке»... А немцы уже заняли Таганрог, подходят к Ростову, нас из Батайска в Азов перебросили...

- О.К., К.Ч.: А как Вы узнали, что война началась?

Мы в палатках жили около аэродрома, вдруг тревога ночью. Построили и сообщили:
«Война началась!»
Это часа в четыре было, в воскресенье. И начали нас распределять: кому ленты набивать, кому - в охранение, кому машины готовить…
Спрашивают:
«Кто может управлять ручным пулеметом Дягтерева?»
А я еще в Доме пионеров в кружке изучал этот пулемет:
«Я готов!».
Дали двух человек в помощники, коробки с дисками, пулемет. И приказали:
«Видишь, там километра за два от лагеря, большая копна? Заберись и, если парашютисты-диверсанты будут прыгать, их расстреливать, через пару часов сменим.».
Уже в пять часов мы вышли. Дошли до этой копны, сели наверху, смотрим в небо. Проходит час, два, … двенадцать часов. Темнеет, день был жаркий, а ночь - холодная... Сидим даже без воды и хлеба. А есть охота, но приказа слезать не было. Посовещались, и пошли в лагерь. А там все спят. Заходим к помощнику командира эскадрильи, по строевой части, так называли их. В свое время он нас шагать учил. Дрессировал, как тигров в цирке…
«Откуда вы?»
«Вы же сами нас послали на копну, что бы стрелять парашютистов, ждать их нападения».
«Ну, ладно, идите, поешьте, и спать.»
Пошли в столовую, а там ничего... Вот так началась для меня война.
После того как война началась, некоторое время продолжались полеты. И когда мы уже почти заканчивали программу обучения, был случай - сбили одного курсанта нашего, по-моему, Ме-110-е, - двухкилевые. Но это было не в нашей эскадрилье. И как раз после этого мы прекратили летать.
Когда немец поближе пришел стали готовиться к эвакуации. Суток трое ждали эшелона. Пришел он все равно неожиданно, погрузили технику на платформы, и в Азербайджан. Разборкой самолетов технический состав занимался, а мы только на платформы грузили. И учебу заканчивали уже в Азербайджане. Ехали через Аляты в Геран. Там пришлось «за кухню» повоевать – о кормежке-то забыли позаботиться…

- О.К., К.Ч.: А в программе обучения пилотаж был: групповой, одиночный, высший?

Как системы - нет, не было. Уборка шасси, стрельба по мишеням. Петлю мы не делали. Делали виражи, боевые развороты. Вот такая была система, Штопор мы делали. Часть самолетов УТИ-4 (И-16) у нас забрали на фронт. Заделывали заднюю кабину. Мы программу на И-16 еще в апреле-мае закончили и ждали отправки на фронт. А нас все держат. Читаем газеты - быстро немцы двигаются. «Весело» было…

- О.К., К.Ч.: На фронт рвались, писали там раппорта?

Ну, как же, все без исключения рвались. Ребята были хорошие и летали хорошо.
Построили, по фамилии вызывают. Вызвали из строя, человек пятьдесят-шестьдесят. Нас осталось нас человек пятнадцать человек. И нам говорят:
«А Вам направление – обратно в свою эскадрилью».
Она тогда базировалась в Карамусалы. Это было место для тренировок испанских летчиков. На аэродроме были остатки самолетов СБ, на которых они тренировались...
Конечно, обидно. И добавляют:
«...Будете овладевать самолетом ЛаГГ-3».

- О.К., К.Ч.: А про ЛаГГ-3 поговорки тогда ходили?

Эта: «Лакированный авиационный гарантированный гроб».

- О.К., К.Ч.: А когда Вы впервые услышали?

Дело в том, что к нам в училище боевые летчики, которые уже побывали на фронте, перегоняли ЛаГГи, вот они и рассказали. Прислали нам шесть ЛаГГ-3. Как только начали переучиваться на ЛаГГ-3, оказалось, что очень неустойчивый он был на земле, на пробеге после посадки разворачивался. Понимаете, садишься, и он быстро разворачивается, как правило, влево.

- О.К., К.Ч.: А мне наоборот говорили, что ЛаГГ-3 - устойчивей некуда. А вот Ла-5…

Нет, нет. Ла-5 на взлете крутило, а ЛаГГ крутило на посадке потому, что…, в общем - это из-за особенностей конструкции. И если не удержишь, или он одну ногу приподнимет наверх - шасси подламывались. Слабенькие шасси. У нас только первая группа полетала – и программа небольшая то была - несколько посадок… И вскоре у нас все самолеты поломали шасси, и стали на бочки. И все - летная подготовка закончилась.
Война идет, надо людей побыстрее на фронт. Ну, эта группа и пошла. Я на ЛаГГе не успел полетать, и мы опять сидим... Уже в конце 42-го нам объявляют:
«Вы будете летать на Ла-5».
Просидели месяца полтора или два в лагере, в землянках. Там блох было… Мильон! И к тому же вся группа - пятнадцать человек, малярией заболела. Утром и вечером «бьет в холод», а потом температура. Даже два смертельных случая было. Я дошел до того, что только одну воду пил и хину, а еда в рот не лезла. Нас ведь в Кюрдамир переселили, а это было самое малярийное место в Советском Союзе. Кюрдамир это между Баку и дорогой, которая ведет на Тбилиси. Но аэродром там хороший.
Уже начали летать на Ла-5. а мне не до полетов - лежу в землянке. Приходит командир эскадрильи Чиркин, хороший такой «дядя» и говорит:
«Чувствуешь себя нормально?»
Я пытаюсь сказать:
«Ну…»
А он:
«Давай на аэродром, будешь летать».
Возвращаешься из полета, а ноги трясет, но не от страха, а от слабости или приступа озноба. На счастье были у меня хорошие результаты, и я быстро закончил программу на Ла-5. Присвоили звание и отправили во 2-й запасной полк. Это под Горьким, но не Саваслейка, не помню, подзабыл. В запасном полку все сразу сели за штурвал и по двадцать полетов на каждого. Взлет, посадка, пилотаж, маршрутные полеты… И вся малярия кончилась. Только Ожогина периодически потряхивало.

- О.К., К.Ч.: Пилотаж одиночный или групповой?

Одиночный. В группе не летали. Точнее, были два или три упражнения, четверкой. Каждый день к нам прилетал «Дуглас». Прибывали «покупатели» — представители частей, отбирать летчиков. И в одну группу - шесть или семь человек, я попал. Беседовал с нами командир дивизии, которая вела боевые действия. Фамилия его - Нога, Герой Советского Союза, он и в Испании побывал. Экзаменовал нас:
«А на какой скорости делается вираж такой-то, переворот?».
Я ответил. Поспрашивал других, потом поворачивается к командиру ЗАПа и говорит:
«Кого ты мне предлагаешь? Они же слабые».
Но добавил, обращаясь к нам:
«Значит, вот что скажу, ребята, я вас шестерых беру. Ну, а летать на любой скорости, и маневры выполнять когда надо, а не когда положено. Как вы застегиваетесь?»
Ну, застегиваемся на поясные, плечевые, все по правилам. Понимаете? Он говорит:
«Молоковозы! Только поясными! Иначе погибнете ни за понюх… в общем, будете делать так, как я сказал».
У нас все говорили, мол, полк хороший. Орловскую прошел… «Вы смотрите, не подкачайте, ребята».
Вещички свои взяли, и на «Дугласе» во 2-й гвардейский полк. Стоял он тогда в Белоруссии... В октябре 43-го года я попал на фронт.


О.К.,К.Ч.: В каком звании пришли в полк?

В запасном полку – мы были сержанты… А в полк пришел - младшим лейтенантом.
Меня распределили в 1-ю эскадрилью, комэском был Косолапов — Герой Советского Союза, хороший «дядя» был... Взял к себе ведомым и приказал Тараненко, командиру звена проверить меня в воздухе на слетанность. Это у меня получилось хорошо. Я, как встал около него, так и ни разу не отстал.
И начали меня натаскивать. Каждый день летали на Ла-5 раза два-три, и парами, сначала, потом в составе звена. Натаскали хорошо… А недавно я Володе Тараненко в Красноярск костыли с подлокотниками послал. Он попросил достать, я ему купил, отослал…

 

- О.К., К.Ч.: На Ла-5? Или на Ла-5ФН?

А у меня тогда был простой. С гаргротом. Трехбачный был. По-моему, пятибачные тоже были, только не в нашей эскадрилье. И несколько самолетов «ФН» было в полку. Но не давали молодым «ФН», они потяжелее были…

- За счет чего «ФН» тяжелее?

А за счет чего, я не пойму. Понимаете, говорили, что они тяжелее в управлении и все… Я, например, не летал на «ФН» ни разу. С Ла-5-го на Ла-7-й сразу перешел. Ну вот, натаскали нас на маршрут, у нас все нормально получалось, и остался я в эскадрилье у Косолапова — ведомым. Глубокой осенью полк перелетел на фронт. В 43-м году зима снежная была, и аэродром уже был занесен снегом. Но - все благополучно. Началось ознакомление - облеты района боевых действий. А через неделю, внезапно бои начались. Под Витебском это было…


О.К.,К.Ч.: А когда состоялся у Вас первый воздушный бой? И что Вы в этом бою видели?

Пошла шестерка...
Кстати, почему второй гвардейский полк почти сохранил старый состав? Да потому, что там был ввод молодых. Например, в этой группе, в шестерке, первый бой был только у меня. Когда «карусель» закончилась и сели, меня спросили:
«Что видел?»
Я как увидел впереди себя «Фоккер», так и стрелял по нему. А то, что кто-то в меня мог стрелять, или там за ведущим надо смотреть, меня как-то не волновало. Все расстрелял, а куда не знаю… А у остальных в группе одна забота была - сохранить меня. Отбивали от меня противника…
Какие боевые задачи нам ставили? Прикрытие наземных войск и штурмовка… Я летал на штурмовку - вагоны бомбили немецкие, эшелоны расстреливали. Пару раз за «рамой» -разведчиком гонялся. Вот первый сбитый самолет «Рама»…

- О.К., К.Ч.: По архивным данным это был Фоке-Вульф-190, 13 февраля 44-го года.

У меня шесть были лично и один в группе. Но первый был - «Рама»…
Надо посмотреть летную книжку. Вот нашел! Бомбежка и штурмовка войск противника на шоссе Витебск. «В районе тридцать девятой армии, вел воздушный бой с Фоке-Вульфом-189, которого сбил в группе». Это у нас было… 8 января 44-го.
А мы звеном летели. Непряхин, Левченко, я и Цибко. Две пары были. Я был ведомым у Непряхина. Над Витебском мы ее схватили. «Рама» круг сделала, с пяти тысяч снизилась до бреющего, и пошла на юг. А мы вчетвером по очереди, то справа, то слева, стреляли один за другим, метров с 300 били, стрелка не стало, он «погас», а летчик крутился. А мы по очереди - как на учебе. И вдруг он пропал… Круг сделали – ищем… Глядим - уже на земле лежит, горит... Сбили! Ну и пошли домой.

- О.К., К.Ч.: Но по данным архива за Вами в этот день «Рама» не числится. В этот день и этот самолет числится, как лично сбитый Непряхиным.

Были Непряхин, Левченко, Цибко. Цибко был ведущим, да. Я был ведомым у Непряхина...

- О.К., К.Ч.: Как мог этот самолет, сбитый группой, оказаться у Непряхина?

Может, ему написали в «вышестоящие» документы. Ну, может, Непряхину нужен был для чего-то. Ну, в представление на Героя. А нам написали в летную книжку. Он же там записан…

- О.К., К.Ч.: Вы деньги получили за «Раму», которого Вы в группе сбили?

За сбитые получал, за этот - не помню... А у Вас там «Раму» на кого записали? Вы говорите на Непряхина... Ну, может, он и получил…
Где-то в это время от нас Косолапова забрали командиром 937 полка. Там было ЧП. Все начальство: командир, штурман, заместитель и еще кто-то под вечер 7-го ноября пошли бить немцев вчетвером. Их там немцы встретили, одного сбили… Нет, двоих сбили, этот, командир 937 полка. Он пришел на аэродром парой, ведомый был Мессершмитт.

- О.К., К.Ч.:Мессера привел за собой?

Мессера привел, ему кричат:
«Слушай командир… Вроде не наш сзади?»
Знал фамилию, все, вот забыл, Мессер приотстал, ему как вмазал, он на аэродром и рухнул. Герой Советского Союза он был. Это был, как его… подзабыл фамилию… все это знал. Вспомнил! Кольцев! Вот такое безобразие… А один сел на территорию немцев. Это Бычков, майор Бычков, штурман. В общем, разбили в пух и прах. Двое-то благополучно сели, а тот на пузо, и его немцы взяли, и он у Власова потом авиацию ставил.

- О.К., К.Ч.:Это вот этот и есть Бычков, да?

Да, да, да. Потом от его имени листовки сбрасывали с призывами к немцам бежать…

(К сожалению, видимо память подводит Бенедикта Ильича: Комполка 937 иап Кольцов погиб 7.11.43, а Бычков попал в плен 11.12.43 будучи замкомэском 482 ИАП. Бычков был ранее в 937 ИАП и в 1942 году был судим за аварию по его вине, что не помешало ему стать ГСС. Судя по протоколам допроса, он категорически отрицал участие в «статовлении ВВС РОА», утверждая, что его именем воспользлвались, а он лишь жертва. Добиться подтверждения «добровольного участия» не удалось.)

- О.К., К.Ч.: У Вас в полку были самолеты «Монгольский арат»? Ни на одной фотографии не понятно, какого цвета были носы у самолета? Желтые или красные?

Шефство взяла над нами Монголия. Над танковой дивизией и авиаполком. Они присылали подарки: мясо, свинину, копчености, вина. Еще помню, перчатки меховые, меховую одежду. Прямо вагонами присылали. Все они делали. Пришла к нам «монгольская» эскадрилья, «Арат».
Пришли обычные самолеты, только надпись была, где красным, где белым. Потом уже покрасили носы - красного цвета... У нас, у всего 2-й гвардейского полка, были красные коки, капоты, и еще была закрашена верхняя часть хвоста – белая «пилотка», так называемая. Это в последний период. А эскадрильи по цветам не отличались.

- О.К., К.Ч.: Когда пригнали эти самолеты в полк, то была ли торжественная передача?

Не помню, была ли торжественная передача, не торжественная... Когда в полк прибыли эти 12 самолетов «Монгольский арат», их перегонщики перегнали, то распределили их по четыре самолета в каждую эскадрилью. У меня фотографии есть, но на них я не летал, хотя самолет вроде получил. Кто-то из начальства его себе забрал.


О.К.,К.Ч.: А внешне эти самолеты, чем-нибудь отличались от обычных?

Только надписью.
А потом решили, причин я не знаю, собрать все во 2-ю эскадрилью. Когда не помню, мы тогда были на переформировке. С полгода дивизия была резервной.

- О.К., К.Ч.: А можете вспомнить, номера какой краской красили: желтой, белой?

Белой краской. И обыкновенная заводская окраска. Другие полки, имели там две-три полосы. Но у кого как, я не знаю.

- О.К., К.Ч.: А еще в полку самолеты с лозунгами, с надписями были? Кроме «Монгольского арата»?

Надписей не было. Значок «Гвардии» был на моторной части, на капоте. Звездочки не рисовали, сбитых в уме держали…

- О.К., К.Ч.: А вот какие-нибудь персональные эмблемы кто-нибудь рисовал?

Какие-нибудь рисунки на борту? Пачкать самолет каким-нибудь крокодилом?… Нет, нет... А может, ничего не рисовали потому, что часто самолеты меняли. Понимаете, сами в тыл, а самолеты передавали другим частям. И самолеты «Монгольский арат» так же уходили… Но на каждый новый самолет во 2-й эскадрилье ставили метку, чтобы сохранить название.

- О.К., К.Ч.: А если самолеты одинаково окрашены, как можно в таком случае узнать тому же технику, самолет его эскадрильи или нет?

Ну, стоянки - где сел… Радио ж хорошо действовало! На ЛА-5 рация была ВО! (Показал большой палец) Высший класс! Помню, как в первом вылете эскадрильей на Берлин, мы друг другу поздравления передавали. И с пункта наведения, голос как у Левитана - четко и ясно… Радио отлично работало. За использование радио поощряли... Даже ордена давали.


О.К.,К.Ч.: А на импортных самолетах Вы летали, на «Кобре», на «Хауках»?
Нет… И после войны на Ла-9. На Ла-11 сделал вылетов несколько.

- О.К., К.Ч.: И как Вам Ла-9? Он лучше, Ла-7?.

Я на нем мало летал. И в бою этот самолет не проверялся. Ну, комфортабельный, шикарный, просторный…

- О.К., К.Ч.: На сколько времени топлива было на Ла-5, Ла-7?
Ну, в общем, минут на пятьдесят, если на боевом, а на экономичном режиме я больше часа летал.

- О.К., К.Ч.: Когда Вы летали на прикрытие войск. Какую примерно скорость Вы держали?

На «барраже» километров 450, так.

- О.К., К.Ч.: А не слишком ли это много?

Если облачность, облака небольшие. Немцы из облаков выскакивали, и если у тебя скорости нет, то у него будет преимущество.

- О.К., К.Ч.: Ну, а над целью сколько барражировали?

Ну, минут 20-25. Бывало, нас подменяли - группа приходит, мы уходим. А если нет, летаешь там же в экономическом режиме, километров 350 держишь…

- О.К., К.Ч.: Скажите, сколько времени длился воздушный бой? В среднем…

Ну, 5-8 минут. Не больше.

- О.К., К.Ч.: Я много беседовал с ветеранами. Они говорят, что среднестатистический бой, в среднем минута. Ударил, и ушли… И все немцы, и точно так же наши - подлетел, удар, и все.

Я сказал, если барражируешь. То есть защищаешь объект, а это отличается от охоты – там действительно - увидал, ударил и уходишь.
Когда мы барражировали, немцы, если их меньше на бой не шли... Ну, скажем: нас - шестерка, их четверка, - они в бой не вступят. А мы всегда все бои вели. И, конечно, чем наша группа меньше, тем тяжелее бой.
Когда барражируешь, они подлавливали - неожиданно могли выскочить, ударить и уйти. Значит, нам скорость надо иметь, что бы противостоять.

- О.К., К.Ч.: Камуфляж немецких самолетов, Вы помните, на каком расстоянии виден камуфляж в воздухе?

Они все были какие-то серые, стального цвета такого. Матово-стального... Видно недалеко, метров 400… Любой камуфляж – немецкий или наш. А дальше не различить – самолет - «черная точка.»

- О.К., К.Ч.: Когда на охоте атакуете противника, то с какой дистанции начинаете стрелять?

Ну, метров 100. На прицеле шкала была - были кольца, и если в метки немецкий самолет вписался, то...

- О.К., К.Ч.: У Вас прицелы были коллиматоры или кольца?

Коллиматорные. На И-16 была труба – как-то неудобно. Особенно для бомбежки, для цели по земле. У нас были линии, как козырек… Это, конечно, коллиматорный.

- О.К., К.Ч.: Вы писали какие-нибудь отчеты о проведенном бое? Или просто докладывали, что сбили, а дальше оно все пошло своим ходом?

Вся писанина у адъютанта была. Были некоторые моменты, возникали... И у меня один самолет не учли. В почти последние дни войны, это было в Гренау, это за Нейше. Мы на свободную охоту ходили. Первый командир звена Марченко меня ведомым брал. И вот он сходу одного вблизи от аэродрома на скорости сбивает. Тот задымил и пропал... И еще один Фоккер-190 ходит, ну я его и… Все это было низко, на бреющем полете, я смотрю - мой на земле, катится.
Мы вернулись, сели. Приходим к командиру полка, Соболев тогда был, докладываем и добавляем: «Пусть посмотрят, где сбитые лежат, а мы покажем».
Он: «Ну, Вы наглеете - все люфтваффе посбивали, наград захотелось?».
(После Орловской операции он тоже стал Героем. Тогда несколько Героев получили: Пушкин, Майоров, Косолапов. А погиб после войны, на тренировке... Овладевал сложными полетами для первого класса). Командир приказал штурману полка Пушкину:
«Полетай,- говорит, посмотри, есть сбитый самолет или нет».
Мы предложили показать, где самолет. А он: «Нет лететь одному».
Сбитый у самого аэродрома упал, а Пушкин дальше ушел. Прилетает и говорит: «Нет там ничего!».
Это я сам видел, и как Марченко сходу, и как «фоккер» падал, на куски рассыпался.

- О.К., К.Ч.: - А когда это было примерно?

Так, вспомню… Это уже было… в Германии, по-моему, февраль 45-го… Очень приближенно. Марченко тогда обиделся очень сильно.
Мы тогда каждый день летали, я с ним. В этот раз летим парой, я смотрю, у него шасси выпущены. А было положено, что когда шасси не убирается, возвращаться. А он делает что? А он идет дальше. Пришли на участок, по рации нам говорят:
«Фоккера! Группа Фоккеров штурмует войска».
Он краном шасси прижал. А потом смесь нагревается, и шасси начинает выпадать. Ну, вот тогда я ему говорю:
«Командир, шасси не убирается!».
Ну, хорошо, мы эту группу разогнали, вторая группа, третья группа. Мы там отбили три группы Фокке-Вульфов. И каждый раз вначале, если самолеты появлялись, он убирал шасси, крутились на предельно малой скорости. «Дядька» воевал сильно, я с ним десятки вылетов сделал. Один бой - разогнали... Во втором бою Марченко сбивает. В третьем бою я одного сбиваю… Возвращаемся почти на исходе на юго-запад, и видим: в это время они наш аэродром штурмовали, пока мы там воевали вдвоем. И вот здесь еще два самолета сбили Марченко и я. Ну, так их и не учли. Те, над линией фронта зачли, а те, которые над аэродромом сбили – нет.
Марченко стрелок хороший был. Хромал он - под Ленинградом снаряд ему разбил коленку, а он летал, у него и прозвище было – «Хромой». У нас еще один летчик был, под Ленинградом ему локоть разбило.… Летать не мог уже - адъютантом эскадрильи был. Когда мы стояли в Белоруссии и Сандомирская операция началась, у хозяина дома, где мы остановились, была мельница ручная - муку молоть, и он с утра до вечера с её помощью руку разрабатывал, и в конце стал снова летать. И закончил летчиком, под Берлином летал. Скрыпник его фамилия.


О.К.,К.Ч.: Вы помните, как Вас сбили в 1944-м, как это дело произошло?

Хоть я и был на Ла-7, но они нас догнали, потому, что мы шли вместе с Илами… Под Шауляем железнодорожная станция была, километров тридцать от фронта, немцы сгружали там танки - готовили удар. И Илы летали долбить эту станцию, а мы вчетвером - Левченко в паре, и я с замкомандира эскадрильи Славгородским, на пределе горючего сопровождали шестерку Илов, Леса там горели - дым, густой дым. Илы идут к фронту, прижавшись к земле, низко. И пара Левченко в этом дыму потеряла нас, и мы остались вдвоем у шестерки Илов. Перед атакой Илы взмывают, и потом начинают работать. И командир сделал ошибку. Пока Илы штурмовали, он на небольшой скорости ходил, и ни высоты нет, ни скорости, ничего... Я их первым увидел и говорю:
«Командир сзади фоккера!»
И один «фоккер» у меня справа, я не успел сообразить, куда деваться мне - командир рядом. Их всего было восемнадцать штук. Не увернешься - некуда деваться,
И как только я это сказал, смотрю, по плоскости идут шнуры…. У немцев были белые трассы. У нас были красноватые, розовые трассы, а у них - белые. Пламя сразу появилось... Помню, подумал:
«Вот как люди погибают: самолет горит, а я в кабине сижу».
И потом в памяти сохранилось только, как я уже падал вне самолета, спиной на землю. Кольцо взял - «Раз!». Парашют вышел… - аэродинамический удар совпал с моим приземлением. Сильно ударился ногами...
Не помню я, как фонарь открывал, как вылез из самолета... А ведь на это время нужно... Еще бы секунды две, и уже не хватило бы высоты, разбился бы насмерть.

- О.К., К.Ч.: А Вы летали с плечевыми ремнями или их срезали?

Только поясной, мы ж молодые были... Приземлился, парашют собрал, а над головой Илы собираются, там замкомандира эскадрильи летает… Я в куст оттащил парашют, и смотрю - сарай и немцы стоят, человек пять с винтовками. И смотрят на меня, а я из кустов смотрю на них... Один пошел в моем направлении. Не доходя до меня метров пятьдесят, поворачивается, и в этот дом.

- О.К., К.Ч.: То есть они Вас просто не увидели?

Видели, и я думаю, он пошел за помощью. Я как «шуранул» от этого дома в лес, бежал, и на себе гимнастерку гасил. Она ж Х\б, тлеет.

- О.К., К.Ч.: Награды в полет брали или заставляли их снимать?

У меня на это время не было наград, а ребята с наградами летали.
Ну, я удрал. Никакого преследования не было. И в этот момент опять штурмовики пришли. Вторая группа – другая. Мне из лесу была видна разгрузочная площадка. Воют, стреляют так, что я даже залег, снаряды рвутся. Улетели. И я запомнил направление - куда они пошли... Прикинул расположение и пошел. Встречались немцы, и я убегал от них. Я тогда был спринтер тот еще... Рекорды поставил.
И вдруг я перестал видеть, не вижу ничего – обгорел. Как потрешь глаза, пальцами откроешь – вроде видно. И вот с одним глазом, левым, и шатаюсь по лесу. И тут слышу какой-то шум, смотрю тропинка недалеко от дороги. Я опустился, сижу и жду. Смотрю три человека - немцы идут по дорожке сюда. Ну, я думаю, что делать «Стрелять, не стрелять?» И перед ними я встал… Представляете, «горелый». У них вот такие глаза. Понимаете? Для них неожиданна была встреча, они же шли по своей территории. Пока они удивлялись, я развернулся, и в лес дунул. Вслед
«Хальт, хальт!»
Постреляли... Ну, все обошлось. Это было уже на второй день. Я три или четыре дня там провел. Все время иду на восток. На четвертый день шоссейную дорогу перейти надо было. А движение большое - немцы часто ездят. И там за дорогой пшеничное или ржаное поле. Ну, думаю, отложу переход до вечера, когда движение уменьшится. И отошел немножко, и заснул у березы, под деревом сваленным снарядами… Какой-то шум - открываю глаз. Проспал, уже ранее утро. Я пошел, к дороге. Посмотрел, никого нет. Рожь невысокая была, почти открытое место. И я ползком... Ползу, и вдруг вижу - проволочина. Я влево по проволоке, смотрю, мина стоит такая круглая. И к ней провода. Ну, я понял, что это минное поле.
Нашел разрыв... Потом опять проволока. И так три ряда я прополз. Как я прошел минное поле? Как дурак! Нормальному человеку точно не пройти. Встал я, уже не соображая. Когда я к своим пришел, и рассказал, что там все заминировано, майор, который меня встретил сомневался:
«Как ты, прошел? Наши там ходили - подорвались».
Представляете: а если бы я пошел бы вечером или ночью. Я пошел бы в полный рост, не боясь, что меня увидят, и подорвался бы. А, ползая, я попал на эту проволоку.
Я уже на нашей стороне еще раз по минному полю прошелся, и тоже ничего…
Кончилось поле, вышел к реке Дубисса - приток Немана. Строго на юг идет. Иду к берегу. Пить хочется… Срываю горсть рябины, - три дня не ел. Мы рано вылетели, не позавтракали, и не попили. Понимаете? Иду по кустам - маскируюсь, ведь немцы могут увидеть. И вдруг слышу мат. Мат-переплет. Смотрю, две коровы влезли в речку, а за ними пацан, лет одиннадцать-двенадцать, вот такого роста. Наверно он их пас… Я говорю:
«Иди сюда».
Он в шоке. Вид у меня какой: морда черная – обгорелая, не бритая, весь в грязи и листьях, пистолет в руках...

- О.К., К.Ч.: А пистолет у Вас какой был?

ТТ. У него часто при ударе, если даже стукнулся обо что-то, предохранитель срывался. И Бах! Бах! И все! Патрон то девятый обязательно в стволе держали.
Он и убежал. Я кричу вдогонку.
«Куда ты бежишь? Где русские?»
Он выглядывает:
«Русские, — говорит, — вон там. На том берегу».
Я оказывается, пока на парнишку не наткнулся, долго шел вдоль линии фронта. Компаса не было, планшет остался в самолете - сгорел.
Он меня уговорил пойти на хутор. Прихожу: там женщина и пожилой человек что-то молотят. Дали мне молока напиться. Спросил их про брод. По-русски почти не говорили. Но ответил:
«Есть!»
И давай мол, уходи. Но парню сказали показать мне брод.
Я через речку перешел, и вышел прямо на котлы большие, в них яблоки варят, оказался первый артиллерийский Краснознаменный полк. Как они назвались, так я и записал. Понимал, что мне придется объясняться, как, когда и где я перешел фронт.
Точнее я вышел на наблюдательный пост, а там солдат спит… Я его разбудил, он меня как увидел, так заорал… Перевел через бугор, а там уж полк стоит…
У нас был летчик Жорка Филиппов. Попали ему в ногу, и был обездвижен, бессознания. Попал в плен. Очнулся в машине - везли его Орел... Жорка мне все рассказал…
Про плен рассказывал: медицинский персонал был в лагере наш. И спасло его то, что медсестры вынесли его как умершего. Немцы боялись инфекционных болезней и не связывались с умершими. Отнесли и предупредили:
«Лежи спокойно! Пока немцы не уйдут».
Потом он прошел проверку под Москвой, в спецлагере был, и вернулся в полк. На следующий день немцы ушли, а оставшихся в живых пленных загнали в бараки и подорвали вместе со зданиями.
Когда я к нашим вышел, девчонки-санитарки пяток уколов сделали, забинтовали. (Потом бинты присохли, эх и мерзко было. Марганцовкой смачивали, чтоб отставало.) Я сел на пень и свалился. И встать не могу, все. Все - окончились мои силы
Меня сначала в санбат, опять перебинтовали, потом в Паневежис, потом в Даугавпилс. Там была база отдыха. Ну, в общем, я вылечился. Дали мне шинель солдатскую, шапку, сапоги не по размеру. И в полк. Недалеко от Таллинна, на юг был город Великовысск. Там на аэродроме стоял наш полк. Добрался на попутных машинах. Прихожу на аэродром, красные капоты лежат, а моего полка нет. Стоят Илы.
«А полк Ваш ушел куда-то на юг».
Хорошо отнеслись ко мне: старшина, я забыл его фамилию, переодел меня. Ремень дал, продукты дали с собой, аттестат продуктовый, чтобы я питался. И направили меня во второй запасной Московский полк. В Москву. Вот куда уехать я должен был. Но я пошел вниз - на юг, искать полк. Наверное, дней пять или шесть передвигался. Где попутные, а где поезда ходили. Однажды в толпе во время посадки кто-то сорвал мой вещмешок, продукты и аттестат «ушли». А я голодный был… Ну, в общем, приехал, до Львова добрался.
«Где мой полк?»
«Где-то здесь».
На базар пошел, и возникло у меня было желание, что-нибудь стащить - жрать хотелось. И вот каждый раз, когда обстановка подходящая, думаю: «Можно». А потом думаю: «А вдруг увидят». Вот и ходил…. А базар такой веселый... Так я и не смог... Голодный иду по улице, стоит машина, ЗИС-5. На ней: фонари, лопасти винта. Запчасти. Я подхожу, шофера спрашиваю:
«Слушай, куда идете? Не знаете, где 322-я дивизия? Где это?»
«Я, — говорит, — с батальона, обслуживаю 322-ю дивизию. Второй полк у нас на аэродроме сидит».
Я говорю:
«Да я летчик 2-го полка. Голодный я, два дня не ел, аттестат утащили, возьми с собой».
Тут приходит старший лейтенант, он у них техник звена. А я уже сижу в кузове. Он хотел меня ссадить с машины. И как-то его я уговорил. Привезли меня прямо в полк. Иду в штаб. Открываю дверь, командир полка сидит, начальник штаба Гуревич - мощный дядька. (Он за то, что в начале войны не выполнил команду командира дивизии, орден Красного Знамени получил. Он взял на себя командование, и свою группу из окружения вывел. Потом, уже в мирное время, он был начальником штаба полка. На учениях отмечали его: «Гуревич — самый подготовленный, умный, эрудированный человек…»). На меня, оказывается, похоронку уже послали. У меня есть эта похоронка. Я срочно письмо написал родственникам в Кировскую область – сестре. А мать умерла в Ленинграде, в 42-м году от голода...

- О.К., К.Ч.: Сильные и слабые стороны самолетов, на которых Вам пришлось воевать? Один ветеран говорил, что если сравнивать, например Ла-7, Ла-5Ф, Ла-5ФН, то по сравнению с Мессером, он, как Мессер с ишаком. То есть Мессер слабее был Лавочкина. А с Фокке-Вульфом, он в принципе на равных. А вот Ваше мнение, как?

Мое мнение, самолеты были 109, конечно сильнее вначале. А засчет чего? Из-за того что, мы поздно взялись готовиться к войне.
Ну а Лавочкин... во-первых, огневая мощь больше, и быстро набирал скорость. Лавочкин Мессер догонял. Двигатель-то 1800 лошадиных сил, по-моему, АШ-82. Я летчик, понимаешь? Я, после ЛаГГ-3 как увидел Ла-5 - сразу влюбился в него. Хотя я считаю, что на Яке было проще, потому что, он не требует, как говорится, отношения «на Вы». А Лавочкин «на Ты» не будет работать.

- О.К., К.Ч.: А летали вообще с открытым фонарем или с закрытым? И еще, какой обзор из Лавочкина был?

Только с закрытым. Всегда. А гаргрот был так скошен и не мешал, он не большой был.
И зеркала заднего обзора не было. По-моему, не было. Зеркал не было, это точно я помню. Вот на реактивных было зеркало.

- О.К., К.Ч.: Выхлопные газы в кабину попадали? Ногам жарко не было?

У меня газы никогда не попадали. Вот когда стреляешь, что-то проходило. Появлялись пороховые запахи. А жарко было. Все нагревалось, вплоть до ожогов, особенно в ФН.

- О.К., К.Ч.: Говорили, что температура до семидесяти градусов доходила внизу.

Ну, это уже в ФН, там вообще без перчаток меховых даже летом не летали. На Ла-5 такого не было, жарко, но не так. А Ла-7 вообще комфортабельный самолет.

- О.К., К.Ч.: Скажите, некоторые летчики говорят, что на наших истребителях вооружение было не достаточно мощным?

Ну, ничего себе! 3 пушки по 20-мм! Раньше на И-16 были пулеметы, так ими врага только щекотать… Потом пушечные выпустили… Перед финской, кажется.

- О.К., К.Ч.: А кислородным оборудованием пользовались? Или Вы высоко не забирались?

Забирался один раз. Был такой случай. Мы дежурили на аэродроме четверкой, и Ю-88 прошел над аэродромом. Мы по ракете взлетели и пошли. Маски не было, трубочка такая гофрированная с мундштуком. Ее в рот брали. Ну и начали мы за этим Ю-88 гнаться. Гнались, гнались, гнались, гнались, гнались. И смотрю, в какой-то момент, а он залез на восемь тысяч, так. Какие-то черные пятна перед глазами, я потерял сознание, провалился. И очнулся где-то на двух с половиной тысячах. Падал, пикировал. Впопыхах кислородом, забыл пользоваться.

- О.К., К.Ч.: Кстати, мне рассказывали, что если Ла-5 отвесно начинает пикировать, он самопроизвольно переходил градусов на семьдесят. И надо было ручкой, что бы отвесно, было ручкой додавать, так?

Мы пикировали на нем, штурмовали, и приходилось... Но я не обратил внимания, что он сам хочет выйти. Понимаете? Хотя нет, дожимал. Было у него желание выйти из пикирования. Было…
В конце войны появился приказ: «

Категория: Интервью | Добавил: aviaclub (01.09.2008)
Просмотров: 2062
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Copyright MyCorp © 2017 | Хостинг от uCoz